«Сухой закон» в России в воспоминаниях современников. 1914-1918 гг. - Сергей Алексеевич Сафронов

висел большой поясной портрет державного основателя полка императора, Петра Великого, в темной дубовой четырехугольной раме. На нем император был изображен в зеленом кафтане, с синим семеновским воротником. По бокам его висели небольшие в овальных золотых рамах портреты императора Николая II в нашем мундире и императрицы Александры Федоровны. С левой стороны от входа, в простенках между окнами, в золотых рамах, между прочими висели масляные портреты великого князя Николая Николаевича старшего, при жизни числившегося в полку, и двух бывших командиров: князя Святополк-Мирского и графа П.А. Шувалова. На стене справа от входа, в глубине, лицом к окнам, висела очень большая картина, изображавшая бой под Лесной. Большой обеденный стол стоял покоем, так, что середина узкой части буквы „П“ приходилась под портретом Петра, а два длинных конца шли один параллельно к окнам… В другом конце столовой, ближе к проходной комнате, посередине, стоял узкий и очень высокий закусочный стол. Высоким он был сделан нарочно, чтобы никому не пришло в голову поставить около него стул. Пить водку и закусывать полагалось стоя. Вправо от закусочного стола был ход в буфет, а около него стояла конторка буфетчика. В простенке (из проходной комнаты) налево от входа, между дверью и окнами, был вделан большой резной дубовый шкаф, где за стеклом хранились серебряные и хрустальные жбаны, братины, блюда и кубки, в свое время подаренные полку. Были подарки великих князей, бывших командиров, других полков и даже одна огромная поволоченная овальная чаша, подаренная Бухарским эмиром»[247].

Как же накапливалась такая дорогая посуда: «В мое время установился обычай, что каждый офицер, уходящий из полка с жетоном, т. е. остававшийся членом собранья и после ухода, – дарил на память о себе в собранье какую-нибудь хрустальную или серебряную вещь. Таким образом, дубовый шкаф быстро наполнялся. Кроме этого серебра, в собранье имелось богатейшее, чуть ли не на полтораста человек, столовое серебро, ножи, вилки, ложки и стаканы. Большая часть этого серебра была именная. Образовалось оно таким образом. Еще за много лет до моего выхода, общим собранием было постановлено с каждого выходящего в полк офицера удерживать по 60 руб. и на эти деньги приобретать столовые и десертные нож, вилку и ложку, и кроме того стакан в виде кубка, всего семь предметов. На всех этих предметах гравировалось имя офицера и год его выхода в полк. Если офицер уходил из полка не по-хорошему, т. е. не оставаясь членом собранья, фамилия его с серебра стиралась. Когда на больших обедах вынималось это именное серебро, то разложить его так, чтобы каждый получил свое, было, конечно, немыслимо. Раскладывали, как попало. И вот любимой игрой офицеров было рассылать ложки, ножи и вилки по адресу. В последние годы этого именного серебра накопилось столько, что полного комплекта из семи вещей уже не заказывали, а делали или столовый прибор, или десертный, или стакан. На остальные деньги держался в порядке собранский инвентарь: столовый хрусталь, который был очень хорош, и который „собранские“ безжалостно кокали, и столовое белье, скатерти и салфетки, которое было также отличного качества, с вытканным полковым вензелем, но которое безжалостно прожигалось папиросами и изнашивалось от частой стирки. Также немалую часть крупных собранских расходов составляло поддерживание в порядке собранской посуды. Вся она заказывалась на фарфоровом заводе Кузнецова и на всех предметах, начиная от кофейных чашек и до самых больших тарелок, была синяя каемка полкового цвета и синий полковой вензель, два перекрещенных латинских „Р“, т. е. Petrus Primus»[248].

Посуда для столовой формировалась в основном за счет пожертвований: «Миски, супники, блюда и подносы были или серебряные, или посеребренные. На всем этом также был выгравирован полковой Петровский вензель. Буфет был довольно большая комната, где, помню, было несколько белых столов, шкафы для посуды и плита для согревания чая и кофе. Из буфета вниз в кухню была проведена разговорная труба, через которую во время завтрака собранские то и дело кричали: „Алло, алло, два бифштекса, алло, три антрекота и два омлета“ и т. д. Я долго думал, что „ало“ есть ни что иное, как обыкновенный телефонный вызов „алло“, но затем мне разъяснили, что „Алло“ есть фамилия повара. Через четверть века, проживая в эмиграции в Буэнос-Айресе, я узнал, что в одном из местных ресторанов дают отличную русскую еду и что поваром там состоит господин Алло, бывший повар „великого князя“. Нужно заметить, что те русские повара заграницей, которые имели скромность не претендовать, что до революции они работали у самого царя, ниже „великого князя“ обыкновенно все же не опускались. Как-то отправились мы с женой в этот ресторан, и я получил огромное удовольствие, съев обыкновенный собранский 90-копеечный обед из борща, куска гуся с капустой и шариков из легкого теста в шоколадном соусе, которые у нас на меню носили громкое название „профитроль“. Хотя я никогда в полку Алло не встречал, я все-таки пошел после обеда в кухню и мы долго жали друг другу руки. В качестве эстонца он и раньше-то по-русски был, наверное, не горазд, а теперь и совершенно разучился. И зачем он вообще эмигрировал из России – уму непостижимо. С описанием буфета, описание нашего полкового собрания, собственно, заканчивается. Остаются парикмахерская, умывальная и уборная, но эти учреждения, когда они содержатся чисто, всюду одинаковы. Остается еще кухня в подвальном этаже. Но нужно признаться, что за девять лет службы в полку, постоянно бывая на солдатских кухнях, попасть на офицерскую я ни разу не удосужился»[249].

Посещали офицерское собрание довольно часто: «Зимой все женатые и все те, которые жили с родителями, обедали дома, но завтракали в собрании три четверти всего состава. От 12–14 часов в собрании можно было увидеть почти всех. Это было время служебных и неслужебных разговоров. В это время можно было сбегать в канцелярию, поменяться нарядом и узнать полковые новости. В эти два часа жизнь в собрании кипела ключом. В лагерях круглый день все были вместе и под конец успевали даже поднадоесть друг другу. Зимой такие ежедневные встречи были настоятельно необходимы. Нужно оговориться, что зимой собрание держалось петербургского распорядка жизни. Завтракали от 12 до 14 и обедали от 18 до 20 часов. Зимой в собрании завтрак из двух блюд – обыкновенно мясо и рыба, или мясо и зелень, или мясо и какой-нибудь омлет – стоил 70 коп. Обед из трех блюд – 90 коп. Перед завтраком или обедом можно было подойти к высокому закусочному столу и выпить рюмку водки. Во время этой операции вольнонаемный буфетчик за конторкой, на